sergej_manit (sergej_manit) wrote,
sergej_manit
sergej_manit

Categories:

Петров-Водкин К.С. Самаркандия. Из путевых набросков 1921 г.

...  попалась мне как то....   ;)


Пб.: Аквилон, 1923. 50, [6] с.: ил.; Тираж 1000 экз.
В иллюстрированной цветной литографированной издательской обложке. 26,5x21,5 см.

В 1921 году Кузьма Сергеевич Петров-Водкин (1878-1939) принял участие в экспедиции в Туркестан, которую организовала
Академия истории материальной культуры для изучения состояния архитектурных и исторических памятников.
   Удивительный колорит древнего восточного города покорил художника, и из его наблюдений и рисунков и сложилась
эта книга.  Иллюстрированные путевые заметки Петрова-Водкина отпечатаны на кремовой мелованной бумаге.
Обложка — из более плотной шероховатой бумаги также кремового цвета. Для издания художник выполнил тушью
(пером и кистью) 22 рисунка: 14 занимают страницу полностью, 7 заставок открывают каждый очерк, завершает текст 1 концовка.
Все иллюстрации чёрно-белые, исключение составляет лишь обложка с изображением юноши на фоне среднеазиатского
орнамента. Композиционное и шрифтовое решение обложки — выразительный пример авангардной графики.
  Мир, нарисованный Петровым-Водкиным словами, — это тоже мир цвета: «цветных тканей», «золотых винных ягод»,
«розового сияния сартянки», «чёрного ила», «янтаря кишмишового изюма», «ультрамарина мавзолеев», «золотых, жёлтых
и зелёно-бархатных вариаций». Вот, к примеру, одна только цитата из его заметок: «Небо я видел во все часы суток.
  Днём оно невероятных разливов от нежностей горизонта до дыры, зияющей в звёзды на зените. От окружения солнца оно
имеет ещё новые разливы до противустоящей солнцу точки. Этот переплёт ультрамарина, сапфира, кобальта огнит почву,
скалы, делая ничтожной зеленцу' растительности, вконец осеребряя её, — получается географический колорит страны в этих
двух антиподах неба и почвы. Это и даёт в Самаркандии ощущение зноя, жара, огня под чашей неба.




Туземный город с копошащимся базаром и лавочками, несвязность памятников с этой жизнью - все это до тех пор не укладывалось в одно стройное целое, пока моя белая комната, зияющая дырами в потолок и на улицу, не начала заполняться этюдами и мои ручные мышата, разгуливая между ног моих и мольберта, почувствовали себя хозяевами винограда и орехов, которыми мы лакомились вместе. Комната была над каузом мечети. Утро начиналось купаньем из кауза или, пересекая узенькие проулочки, спускался я к Серебряному роднику - лечебному роднику сартов, свежесть которого на добрую половину дня делала меня бодрым. Раннее утро после такого купанья. В пекарне о гончарное брюхо печки шлепались узорные хлеба - "лапошки". Чайхана дымила самоваром. У стен Регистана чернело и зеленело виноградом, жужжали люди. Площадь Регистана меня мало тронула, очень знакомыми показались мне Улугбек и Ширдор. Особенно покачнувшиеся минареты на привязях, имитируя неустойчивость Пизанской башни, внушали мне скорее сожаление, чем удовольствие.

Но когда эта официальная архитектура в один из праздников наполнилась тысячами правоверных - цветные ткани и ритмические волны молящихся сделали площадь неузнаваемой: заговорила геометрическая майолика отвесов стен, углубились ниши и своды - на массовые действа рассчитанная, площадь себя оправдала. В большей мере с площадью Регистана связаны для меня впечатления фруктовые. На протяжении лета меняются натюрморты. Урюк и абрикосы, нежные персики, перебиваемые вишнями. Понемногу тут и там вспыхнут первые гроздья винограда. Впоследствии виноград засиляет все; самых разных нюансов и форм, он царит долго и настойчиво, пока не ворвутся в него кругляши дыней и арбузов и, наконец, заключительный аккорд золотых винных ягод заполнит лотки и корзины. В лавочках кишмишовый изюм разыграется янтарем к этому времени. Среди всего этого пшеничный цвет узорных, хрустящих по наколам, лепешек. Биби-Ханым приналегла на меня своими бегемотскими глыбами, - ее страшенный силуэт я оценил лишь потом извне города: как члены не улегшегося в долину чудовища, торчат они над Самаркандом. Гробница Тимура веет надуманным холодком дворцового зодчества. Вот Шахи-Зинда, та сразу, как только вынырнули ее купола в прорезах священной рощи, - она стала моей любимицей. Шахи-Зиндой я понял человеческое творчество Самаркандии, как высотами Чупан-аты понял работу Тянь-Шаньских ледников и Зеравшана, источивших котловину междугория и сбросивших в дыру пыли гордыню Биби-Ханым. Не обращающий на себя особого внимания портал Абдул-Азиса вводит в сказку лабиринта Шахи-Зинды. Сотни ступеней подымают к гробнице Кусама-ибн-Аббаса, к таинственному колодцу, на дне которого находится чудесный город великолепнее Самарканда, где сад, подобный оживленной персидской миниатюре, в котором и доселе живет в ожидании вселенской победы ислама Кусам-Зинда, двоюродный брат Магомета. Заброшенный борьбою за Коран с песком Аравии к Зеравшану, здесь и погиб он под наплывом монголов. От Абдул-Азиса до Шейх-Ахмета - Мистика, стеной которого кончается мавзолей, развертывается картина майолики Востока. Первое ударное пятно в изумруде, перебиваемом глухим ультрамарином мавзолеев Туркан-аки и Бек-аки, образующих коридор рефлектирующих друг на друга цветистостей. Переливы цвета в тончайших узорах орнаментики, кончающихся сталактитами, спорят с вечерним небом и не сдаются небу чистотой и звучностью гаммы. За Турканакой остатки мавзолея, в котором начинаются желтые оттенки с бирюзой и синим. Дальше пустынный лабиринт, замкнутый молчаливыми стенами до дерева Шахи-Зинды, распластавшегося над сводами гробницы, прорывшего корнями и стену, и грунт. Рассказывают: спасаясь бегством после окончательного поражения, Кусам-ибн-Аббас жестом отчаяния втыкает рукоятку нагайки в землю - рукоятка пустила корни и разрослась в дерево над могилою своего владельца... Всеведущий самаркандиолог Вяткин сам удивлен породою этого дерева, не встречаемого в Самаркандии. Отсюда заключительная цветовая поэма.

Здесь ясный ультрамарин, в нем разыгрались до полной звучности золотые, желтые и зелено-бархатные вариации. Их пронизывает скромными жилками откровение Востока - бирюза. Эти солнечные стихии, втиснутые в непоколебимые узоры и линии, переплетаются вширь и ввысь. Здесь магометанки юркают в темные своды гробницы. Здесь, развалившийся на подушках, угощает нас зеленым чаем Мулла-Лисица. В нише на циновке татарин Галей, многознающий Галей из Казани. Задняя стена Ахмеда-Мистика китайской рельефной майоликой заканчивает лабиринт. Налево лесенка в низкую дверь наружу на кладбище Афрасиаба. Здесь начало другой Самаркандии: снега Тянь-Шаня, высоты Чупан-аты, хребет Агалыка видны отсюда. Любил я в неурочное время прийти на Шахи-Зинду. Галей спал. Друг Галей, он так просто очеловечивал Аллаха. Он имел на то право: одиннадцать лет и долгих зим с ревматическими сквозняками и лихорадками Зинды изучал он Коран и рычание внутренностями во славу Единого. И был Галей неузнаваем в кануны пятниц на шиитских действах - он растворялся в низах животной стихии - это была сфера до дремлющего растения, до спящего минерала. В этом было нечто мудреное, и Галей многого не говорил из того, что он знал... Небо загоралось звездами. У гробницы Зинды слабо светились верхние окна. В ковре утопала босая нога. Запоздалая мышь зашуршит листами Корана. Я спускаюсь в подземную молельню, где жуть времени рассказывает об ушедших, идущих и сменяемых поколениях... Древние люди умели сосредоточиваться над вещами и строить из них любые формы. К.С. Петров-Водкин.

Человеку жутко между этими цветовыми полюсами, и восточное творчество разрешило аккорд, создав только здесь и существующий колорит бирюзы. Он дополнительный с точностью к огню почвы, и он же отводит основную синюю, давая ей выход к смешанности зелёных. Аральское море подсказало художникам эту бирюзу». В иллюстрациях же цвет не просто отсутствует — он чужд и неприемлем для Петрова-Водкина. Временами жирный и глубокий, временами тонкий и едва уловимый, но всегда частый, рваный, хаотичный штрих, ломаная, утловатая линия создают в каждом рисунке тревожную экспрессию. Напряжение чувствуется и в статике, и в динамике бытовых, жанровых сцен: вечернее чаепитие, раскуривание кальяна, путешествие на верблюде, на осле, в запряжённой лошадьми арбе, — в пустынном пейзаже с виднеющимися на заднем фоне очертаниями гор, в архитектуре мечетей, мавзолеев и дворцов, в пересекающихся линиях стен, окон, козырьков, городских крыш, увиденных художником в смелых и неожиданных ракурсах. Экспрессия и в то же время иррациональная отстранённость образов сближают иллюстрации «Самаркандии» с ярко проявившимися в живописи Петрова-Водкина традициями иконописного искусства.

Будучи по преимуществу и по роду основных занятий художником, Петров-Водкин на протяжении своей жизни никогда не оставлял литературы. В 1915 он попробовал свои силы как автор детских книг, что вполне соответствовало его внутреннему мировидению и художественному почерку. Его книги для детей, в особенности «Аойя. Приключения Андрюши и Кати в воздухе, под землей и на земле» имели определенный успех, а для автора стали очень удачным лабораторным опытом, так как законы «сферической перспективы», пропущенные через детское сознание, получили в его глазах дополнительное оправдание. Будучи одним из 12 членов-учредителей Вольфилы, он обосновывал свои суждения перед слушателями в целом ряде докладов. На некоторых слушателей его идеи о сферичности и о планетарном существовании и «свечении» предметов окружающего, в т.ч. и бытового мира, оказали известное воздействие. Это относится прежде всего к О. Форш. В февр. 1919 Петров-Водкин был подвергнут кратковременному аресту вместе с А. Блоком, Евг. Замятиным, Р. Ивановым-Разумником, А. Ремизовым — по сфальсифицированному обвинению о заговоре левых эсеров. В 1923 Петров-Водкин выпустил созданную еще ранее книгу «Самаркандия. Из путевых набросков 1921 г.». В ней он в полной мере реализовал свойственное ему, как и Н. Гумилеву, стремление передать мир во всей яркости и насыщенности красок. Средняя Азия как бы вернула его к опытам «африканской» прозы, заодно подтвердив в его представлении и справедливость открытой им «сферической перспективы». С августа 1924 по июль 1925 Петров-Водкин жил в Париже. Общение с западными художниками и писателями дополнительно обогатило его познания в теоретических основах искусства. Возможно, его выступления о сферичности земли и космичности бытия, его планетарности содействовали тому, что он был избран членом Французского астрономического общества. Последние годы жизни Петрова-Водкина были омрачены тяжелой болезнью, но это несчастье способствовало его творческому уединению и более тесному, «домашнему» общению с писателями и людьми искусства. Он жил в здании пушкинского Лицея, а по соседству оказались Вяч. Шишков, А. Толстой, О. Форш, К. Федин, И. Соколов-Микитов, М. Пришвин. Он откликнулся на их советы писать автобиографическую прозу. Так была начата трилогия. 1-я часть — «Хлыновск» — появилась в 1930, 2-я — «Пространство Эвклида. Моя повесть» — в 1932, от 3-й части сохранились фрагменты, в которых идет речь о «Мире искусства», о худож. жизни Петербурга в 1908-10. Обе вышедшие книги получили признание со стороны авторитетных литераторов. В частности, очень высоко оценил автобиографическую прозу Петрова-Водкина Ю. Тынянов. Вразрез с высокими оценками шло резко отрицательное отношение к его прозе М. Горького, которого, по-видимому, раздражала фрагментарность философических рассуждений о планетарности, космизме и сферичности, прерывавшая традиционную повествовательность. Вместе с тем автобиографическая проза Петров-Водкин — это прекрасная реалистическая литература, близкая и самому М. Горькому, если иметь в виду его автобиографическую трилогию — «Детство», «В людях», «Мои университеты». Их сопоставление, которое пока никто не сделал, дало бы немало родственных точек схождения. Интересно отметить, что Петров-Водкин иллюстрировал рассказы М. Горького. Родственна автобиографической прозе Петрова-Водкина проза И. Шмелева, особенно его «Лето Господне», но первые главы этого произведения появились в парижской печати в 1927, когда Петров-Водкин уже вернулся на родину. Сцены мещанско-купеческого быта, увиденные у И. Шмелева глазами ребенка, удивительно родственны по тональности, по краскам, по лиризму описаниям детства и отрочества в «Хлыновске» Петрова-Водкина. Как писатель реалистической школы Петров-Водкин продолжил классические традиции, пронизав их собственными исканиями и окрасив сугубо индивидуальным видением мира.

http://www.raruss.ru/excellent/2769-petrov-vodkin-samarkandia.html


Tags: Петров-Водкин, искусство книги, книги довоенные
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments